Александр Кондратьев

КОЧЕВЬЕ

Группа А.П. Зайцева, куда я попал в конце семидесятых, исследовала произведения старых мастеров, используя метод, унаследованный от Г.Я. Длугача, ученика К.С. Петрова-Водкина. Сведя интуитивный метод к математическому анализу, Александр Павлович открыл, что живописная плоскость картины великих мастеров прошлого структурирована с безупречной точностью — было очевидно, что они владели секретами математического построения композиции. Зайцев вычленил ряд модулей, по которым созданы творения Рубенса, Веронезе, Пуссена. Вдохновленные учителем, мы копировали картины великих мастеров, работы художников-примитивистов, детский рисунок, народное искусство, иконы, «выстраивали» геометрические решетки, вычленяя основные движения, контрастирующие линии, хитроумные пространственные «перевертыши», всевозможные «обманки»: руки и ноги, одновременно принадлежавшие нескольким фигурам, переплетение пространственных планов и многое другое. Живопись раздвинула для нас свои границы: мы заново открывали методы изображения, их невидимые тайные стороны, вырабатывали специфическое видение, то расчленяя форму на слагаемые элементы, то следя за динамикой ее развития. Мы мыслили не предметами, а формами, рожденными энергией силовых линий и вихрей. Это Зайцев называл сверхвидением. Все, что получили в учении, важно было отработать на практике. Поездка в Азию сыграла здесь решающую роль. Идеи, жаждущие плоти, наконец, обрели ее. Зайцев позднее образно описал эту поездку в своей поэме «Кочевье». Тогда еще не было группы с таким именем, но уже обнажилась нить, связующая нас с Азией. Цикл моих картин был «пропитан» Азией.

Азия! Жизнь Кочевья.

Серп, кнут, спираль, дуга.

Евразия!

Открыв глаза на самого себя, растянув улыбкой рот в ширину азиатских скул, я стал формировать школу-студию «Кочевье»!

Фактура кошмы, коры, песка! Вой зверя, жажда, ветер, кровь!

«Кочевье»!

Жадные глаза учеников впивались в меня, их души рождали «первобытный» стон. Буртас — Сын мордовских племен. Гафур — Хитроглазый татарин. Голомазов — Уральский лесовик. Касьянов — Добродушный волжанин. Куприянов — «Дремучий» карел.

Возрождая «звериный стиль», воспевая дебри и болота, поклоняясь христианским святым и тотемным предкам,' вплотную подходя к темам Рождения и Смерти, мы продвигались вперед. Бесконечная череда выставок, докатившись до крупнейших центров Европы и Америки, рассыпалась по частным собраниям и галереям. Любая буря в конце концов стихает. Шумные мои ученики и соратники занялись каждый своим. Я же, однажды выйдя из дому, решил больше туда не возвращаться, распрощавшись со своим «азиатским семейством». К тому же вновь отстроенная мастерская приглянулась местным бюрократам, и остался я абсолютно «свободным». Получив от друзей немного денег, выкупил себе «небольшое гнездо» на окраине города и погрузился в размышления.

Не сразу появились новые ученики. И совсем другие. Чуждые азиатской терпкости, они дышали городской культурой.

Натюрморт стал основной темой творческих поисков. Мы самозабвенно играли в эту игру с предметами, на которые переносили образно-психологические характеристики. Иногда к натюрморту относились, как к пейзажу: менялся масштаб, очертания предметов приобретали новый смысл, Особое значение имели пустоты и паузы, ритмические повторы и монотонность. Пластические эффекты предлагала обратная перспектива в самых разных своих вариантах. Пространство то углублялось, то уплощалось, разрывалось и свертывалось. Все, что могла дать русская иконописная традиция, и что мы были в состоянии освоить, бралось на вооружение.

…Светлана Лунева познакомилась с Гафуром на его персональной выставке в одной из парижских галерей. Увлеченная нашими идеями, уже живя заграницей, приезжала учиться в нашу школу. Став самостоятельным художником, с успехом провела во Франции ряд выставок, где участвовали и молодые авторы, и бывалое «Кочевье», и сам А.П. Зайцев. Прошла ответная выставка Луневой в Санкт-Петербурге. И в нашем городе, и за его пределами знают работы Евгении Вушановой, Елены Маркеловой, Екатерины Пинегиной, Галины Анисимовой.

Школа-студия полнится новыми учениками. Точное аналитическое рисование, основанное на глубинном осмыслении объемно-пространственной структуры объекта, понимание его характерных конструктивно-анатомических особенностей волнует молодых художников. Молодежь хочет уметь рисовать, рисовать качественно. Мастерство приобретает особенный смысл. «Старые» гипсы, натюрморты вновь востребованы. Если во времена раннего «Кочевья» учитель занимал жесткую позицию, порой навязывая свою «идеологию», то сейчас больше наблюдаю учеников, помогая проявить индивидуальность, всячески поощряя их поиск. Портрет стал теперь основной темой. Те образно-психологические характеристики, которые прежде отрабатывались в натюрморте, обрели свое прямое назначение. Мироощущение человека, теряющего социальную ориентацию, пребывающего в одиночестве, граничащим с отчаяньем, — тема двух прошедших в городе выставок нашей школы: «От Кочевья к Петербургскому депрессионизму»(1999) и «Петербургская дама» (2000).

Молодые художники, по-своему оценив пластическое наследие школы, привносят новые черты в живописную структуру произведений, используя нетрадиционные материалы: коробки с этикетками, маркировками, гофрокартон, ржавое железо, деревянные ящики — все, что оставляет после себя город. Евгения Гладкая, Ксения Бурланкова, Елена Бочарова, Нина Чурбакова, Ярослава Данилюк, Александра Каминкер, Светлана Ильина, Анна Тарханова, Эльдар Кархалев, Олег Дун, Олег Михайлов — мои нынешние ученики, они же и авторы обеих выставок.

Школа, ведущая свою родословную с начала XX века, рождавшая имена и объединения: Петров-Водкин, Длугач, Лаврентьев, Мосевич, Зайцев, группы «Эрмитаж», «Крыса в тупике», «Золотая нить», «Кочевье», — продолжает свой путь с новыми, нынешними именами.

/Три искусства. Санкт-Петербург. 2/2001. С. 44/